Денис Евстигнеев. День и Час

ball

«Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа» Мф. 25:13

Странное зрелище видится в утреннем сумраке, сквозь окно последнего этажа, над ещё не проснувшимся городом.

Сквозь совершенно урбанистический пейзаж заоконья проступают Полугоры-полухолмы. Яркий, солнечный, ветреный летний полдень. Вид сверху. Поляны сменяются тенистыми рощами. Склоны покрыты густой сочной невероятно зелёной высокой травой сбегают к раздольям бескрайних равнин. Ветер волнами резвится в этом море трав, сбегая от вершин к основанию. Мчится табуном диких лошадей по ровному полю разнотравья. Снова взбегает к вершинам по склонам, ероша листья верхушек деревьев.

Рощи из стройных высоких, непривычных деревьев. Что в них «не так», просто что-то непривычное. Глаз привык к корявому, жизнью битому, а эти — легки, как однолетняя трава.

По равнине петляет нестерпимо сияющая лента реки. Она широка, но отсюда, с высоты, кажется едва заметной сияющей нитью.

Высокие кучевые облака кудрявятся на невероятно широком, неохватном небе. Оно и впрямь будто бы, шире, чем привычный моему глазу разбег горизонта.

Глупая фраза, ну да ладно.

По поляне не вершине одной из гор, не то холма… бежит парнишка лет шестнадцати. Придерживает рукой охапку колотых дров. Время от времени он останавливается и швыряет полено вверх, в воздух. Часть поленьев попадает в топку печи, висящей под огромным бумажным самоклейным кособоким шаром. Однако, большая часть отскакивает от стенок печи и улетает, кувыркаясь в траву.

В топке печи под горловиной шара пылает огонь. Сухой жаркий воздух сбегает из узорчатого навершия трубы в ловушку-воронку и стекает бугристое малиноподобное вздутие воздухоплавательного аппарата. Это даже не шар, а именно малиноподобный непонятной аляповатой формы летающий самоклейный объект. Склеен из крупных кусков серо-коричневой упаковочной бумаги.

Устройство нехотя набирает высоту и уплывает всё дальше и дальше.

На некотором расстоянии от печи, достаточном, чтобы жар от неё не причинял вреда, к небольшому стулу привязан старик. Он невероятно худ и, судя по тому, как висит на верёвках, как неестественно вывернуты его руки и ноги — парализован или болен какой-то крайне запущенной формой артроза. Голова его безвольно лежит на плече. Несмотря на своё плачевное состояние, он подбадривает мальчишку тонким, дребезжащим, еле слышным голоском:

— Давай, давай, сынок! Я не хочу упасть на этом чёртовом шаре, раньше, чем умру!

Мальчишка плачет, подбирает упавшие поленья. Снова подбирает. Швыряет… они уже не долетают до корзины.

— Прощай, мой мальчик! — Доносится едва слышно сверху. — Прощай!

Поток воздуха подхватывает это сооружение и будто нехотя забирает вверх, вверх, куда-то на север, туда, куда бегут по склону травяные волны.

Где-то на краю сознания — предыстория:

— …ибо не знаете ни дня ни часа своего…

— Спорим? — Умирающий хитро щурится. — Спорим?

— Да вы…

— Спорим? Внук посадит меня на воздушный шар, отправит в полёт и умру в воздухе!

— Да где же ты, безумный старик возьмёшь шар?!

— Сделаем!

— Да как?!

— Успеем! Ставка?!

И будто бы, служитель Церкви поддаётся соблазну и спорит на что-то дорогое. Всё это кажется ему безумием. Он не спит ночь, приходит на утро, чтобы отговорить, извиниться, даже отдать выигрыш… с ужасом видит, что на поляне перед домом уже собран огромный каркас из прутьев и внук ползает по нему, наклеивая один за другим листы упаковочной бумаги. Сумасшедший старик, полулёжа покрикивает дребезжалым тенорком из обложенного матрацами кресла:

— Тааак… здесь, здесь подклей! Порвётся же!

— Что вы делаете, — в отчаянии причитает Падре. Что вы…

— Смотри, смотри! Это урок Тебе!

— От кого?! От дьявола? Да вы им одержимы!

— Не им… не им! — Хохочет, задыхаясь и кашляя старик, — Не им! Вселенной! И ты… ты тоже будешь ей одержим! Ей, ты понял? Нас сотворила Она, а не он!

— Да что ты…

Падре каждый день ходит, пытаясь отговорить. Каждый день, старик безумно хохоча повторяет:

— Смотри! Смотри! Ты такого больше не увидишь!

Шар поднимается всё выше. Падре стоит, прижимая Библию к груди и плачет. Старик замолкает, видимо слабость берёт своё. Теплый ветер поднимает… летательное; да, именно, летательное устройство всё выше и выше.

Почему-то надеюсь, что парализованный человек в корзине шара и впрямь успеет умереть до того, как почувствует обжигающий воздух высоты или приземлится со всем этим устройством на ветви деревьев.

Мальчишка бежит и плачет, швыряя в воздух поленья. Поленья падают в траву, он снова их подбирает и швыряет.

Старик на шаре вдруг поднимает непривязанную руку, как-то странно дёргается и… рука безвольно падает.

— Гордыня, — сквозь всхлипы плачет Падре.

— Знание, — Вдруг отвечает чей-то тихий, но почти громоподобный голос. Хотя, хочется сказать — «глас» — Знание и Свобода.

— Что такое «свобода», — почти злится Падре.

— Свобода — это возможность умирать так и тогда ты захочешь. Всё остальное — враньё.

— Почему? — спрашивает Падре, утирая слёзы, — Почему, свобода только в смерти?

— Потому, что жизнь — это договор, а смерть — только ворота в другие миры.

В этот момент я просыпаюсь. Меркнет, истаивает из моей реальности этот голос. Падре. Мальчишка, стоит и прижимает поленья к груди задрав голову к улетающему погребальному шару. Воздушной погребальной ладье.

Понимаю, что больше ничего не услышу, потому что уже проснулся и досмотреть «кино» уже не смогу.

28 июня 2016 года

Фото Александра Агаджаняна

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *